О`Санчес - Хвак

– Н-н… Джога что-то такое говорил, но я не очень…

– И есть весьма грозные. Весьма и весьма! А ты их даже не чувствуешь! Сие зело прелюбопытно. Не видывал я такого, не слыхивал о подобном и не читал.

Разговаривали они долго, поддерживали костер и беседу, пили отвар, ели припасы из отшельниковой поклажи, потом спали по очереди, когда же Хвак проснулся, то узрел подлинное чудо: здоровенный клыкастый самец охи-охи с поврежденным хвостом – в упор на него смотрит и предостерегающе порыкивает! Откуда взялся??? Джога только хихикает, значит – ничего опасного. А возле костра еще один человек, юноша, явно что не чужой Снегу! Да… вот оно, главное чудо: Хваку он тоже слегка знаком, ибо еще не так давно, прямо на его глазах, юноша сей нашел свою возлюбленную… не без посторонней помощи… Это они с Джогой слегка ему помогли! Юноша, знакомый Снега, явно был очень знатен, при этом любезен и прост в словах, однако, очень спешил… Поэтому Хвак не решился напоминать этому… рыцарю Докари… тот случай на площади… да и вообще… Посланец самого императора, золотые шпоры, с поручением! – а он ему будет щенков совать… Неловко…

И Хвак постеснялся обременять своими просьбами занятого человека. Вот бы ему, Хваку, такого охи-охи в друзья! Э… так у него же их два! Это надо обдумать! Ай, отстань, Джога! Не демон, а какой-то нудный свиристель! Ладно, согласен, пусть еще подождут, есть не просят.

– Все, Хвак, прощаемся. Ускакал мой Лин и мне пора.

– Дак, а это… Может, нам по пути, а, Снег? Я не буду в тягость, правду говорю!

Снег засмеялся мягко и покрутил головой – отверг:

– Я бы рад, дружище Хвак, и я нисколько не сомневаюсь ни в тебе, ни в возможной пользе твоей. Но путь мой пролегает вне дорог, предназначенных смертным людям. Есть у меня долги… не смотри на кошель, я имею в виду некий давешний долг чести, важный долг, его я признал за собою добровольно, в обмен на жизнь одного маленького мальчика, ты его видел только что… Теперь он взрослый, и мне предстоит отдать должное той, которая – как это ни странно с ее стороны – честно исполнила свою часть договора, в обмен на мою… часть. Все сроки вышли, все предзнаменования свершились, и меня ожидают.

– Вон как… Тогда ладно. Но только я чувствую печаль в твоем голосе, почтенный Снег, я бы сказал – смертную печаль! Я бы хотел тебе помочь!

– И я бы с охотою принял твою помощь, но… Прощай, дорогой Хвак, и, как подсказывает мне предчувствие – прощай навеки!

Так они и расстались в третий раз, неприкаянные странники Хвак и Снег, молодой и старый, бесшабашный гуляка и убеленный жизнью мудрец, полуграмотный простолюдин и знатный сударь, между которыми однажды, совершенно внезапным образом, во время случайного знакомства, проскочила искра доверия и дружбы, равно согрев на несколько мгновений обе одинокие души… Расстались, не ведая, что Судьба, которая превыше всех предчувствий, демонов и богов, подарит им нечаянную радость еще одной, последней встречи…

– Ты чего, Хвак? Ну чего ты распыхтелся, расчувствовался? Я бы на твоем месте не выбалтывал ему все подряд, ибо он людишок, всего лишь один из этого лживого, подлого, коварного и прехитрого племени. И, прямо скажем, очень уж он силен, хитер и непрост, уж поверь мне! А ты и рад языком молотить! И хотя силою даже ему с тобой не равняться, но умом, опытом и хитростью, повелитель…

– Цыц, Джога. И не смей его больше хулить.

– Слушаюсь, повелитель. Но, все же, позволь спросить – почему?

– Потому что он – лучший из людей на всем белом свете. Вот почему.

Снег. Уходит снег в подземные воды, тает в вечность под напором чужого огня… Всадник ухмыльнулся про себя сочиненному двоесмыслу и даже попытался приторочить одни слова к другим, чтобы получилось в лад и напевно… Эх, нет, время для поэзии прошло, а те жалкие остатки часов и мгновений, что еще остались при нем, не стоит тратить на бесплодные умствования. Лучше вдохнуть… и выдохнуть… и потрогать последним созерцанием эту холодную весеннюю свежесть… Говорят, что снег, пар, лед и вода не имеют запаха – но вот же он, явственный аромат жизни, поднимается, вместе с подрагивающим воздухом, из лужиц и проталин… Снег на ходу свесился с седла, гибко и ловко, словно бы ему не двести с лишком лет, а двадцать, сорвал былинку позеленее, растер ее на крепких зубах… Слабенько язык вяжет, но тоже пахнет – радостью, весною, жизнью! Конский пот сюда уместно добавляет, сыромятные кожи… меч и секира… Говорят, что оружейная сталь не пахнет – как бы не так! Даже если предположить на мгновение невозможную чушь, что, дескать она мертва и бездушна, все одно – воину служа, она чужими душами и жизнями насквозь пропитана. Жизнь – она повсюду: вот розовый, в яблоках, пока еще робкий и далекий закат, будто неправильный оборотень, что поутру перекинется рассветом, вот остатки снега на мокрой имперской дороге, словно клочья конской пены от незримого отряда всадников, промчавшегося накануне, а вот и птеры-стервятники ненавязчиво крутятся поодаль… Они тоже хотят жить, но для этого им надобна чужая смерть… звериная ли, человеческая… Иные отчаянные птеры и останки демона уберут, переварят, но здесь таких не водится, здесь округа чистая…

Снег все еще ехал по знакомым местам, невдалеке от покинутого жилища… навсегда оставленного и уже отданного в чужие руки… Казалось бы – кто он? – Перекати поле, полжизни в дороге, а в последнее время – как и встарь – на дюжину дней похода вряд ли один «домашний» наберется. И все-таки – здесь был дом, здесь был очаг и те сухие крохи скудного счастья, что перепали ему на склоне лет.

Мотона держалась на удивление твердо, сколько могла, почти до мига прощания: не рыдала в голос, не рвала на себе волос и одеяний, нет, только всхлипывала тайком и, до самого рассвета, тихо-тихо, словно бы шепотом, скулила в соседнюю подушку… Но эта сдержанность отнюдь не вызвана черствостью: рожденная быть простолюдинкой, обычной деревенской бабой, возвышенная до положения… более близкого, нежели ключница-служанка, к своему хозяину, нелюдимому сударю Снегу, Мотона, ему в подражание, привыкла быть тихой и скрытной, всегда суровой и спокойной внешне… А сердце у нее прямо-таки разрывалась, она не понимала, она не желала понимать – почему и зачем он должен уйти и сгинуть неизвестно где? И горевала: скромно, почти незаметно…

– Ничего, ничего, Мотона, дорогуша!.. Ведь жизнь – она никогда не останавливается на одном человеке, всегда идет дальше. В том ларце – бумаги, на случай, если повытчики проявят повышенную против обыкновенного ретивость, там все сказано, и насчет пещеры, и насчет содержимого в ней… Предусмотрена и перепроверена каждая мелочь, так что тебе нечего и бояться: все свитки и пергаменты по описи – Лину, сиречь второму сыну князя Та-Микол и твоему любимчику – помнишь, как ты его баловала да пестовала? Вот, ему свитки, остальное – сугубо твое. Поняла?